30 лет назад, 23 мая 1996 года, воин Евгений Родионов прославился мученическим подвигом в Чечне. Не снявший нательного креста с груди, вопреки требованиям озверевших ваххабитов, молодой пограничник Евгений Родионов и три его сослуживца, выстояли, не отреклись от Православной веры. Сто дней и ночей их жестоко избивали, истязали. Требовали, чтобы они предали свою Веру, перешли в ислам, начали воевать против своих.

У пленников была возможность остановить побои и издевательства, остаться в живых. Нужно было только отречься от Христа. Наши солдаты этого не сделали. Русские солдаты выстояли. Остались верными Православию. 23 мая 1996 года, в день рождения Евгения Родионова, исламистские бандиты отрезали ему голову, были казнены и трое его сослуживцев.

Из книги священника Виктора Кузнецова «Он выбрал Крест» 4-е издание, 2026 г.

КРЕСТ – ДАЯНИЕ ГОСПОДНЕ

«Аще кто хощет по Мне идти, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет». (Мф. 26, 24).

Нательный крест воина Евгения Родионова.

Рассказ матери

Появился на свет мой Женя в лесном краю Пензенской области, в селе под названием «Чистая вода». Вся жизнь нашей семьи была связана с лесом. Женина бабушка, моя свекровь, пятьдесят лет отдала выращиванию леса. И я, и Женин отец, много лет проработали на деревообрабатывающем комбинате.

Родился Женя в половине первого ночи 23 мая 1977 года. Роды не были тяжёлыми. Женя был крепким, здоровеньким ребёнком, рост 52 см, вес 3900. Когда я услышала его первый крик, крик о том, что «я пришёл в этот мир, встречайте меня, любите меня», такой вырвался вздох облегчения…

Мой взгляд совершенно случайно упал на окно. Есть такое выражение: «Родился под счастливой звездой». Когда родился Женя, была глубокая ночь, тёмное небо, на котором яркие крупные звёзды, и в этот момент по небу вдруг начала падать звезда. Я побледнела, сердце стало маленьким, холодным комочком.

Врачи и медсёстры стали убеждать меня, что это хороший знак, что, значит, у ребёнка будет хорошая судьба, да и у меня тоже. Но чувство опасности, страха, напряжённое ожидание чего-то, не покидало меня очень долгое время. Потом всё забылось, и вспомнилось только через девятнадцать лет, когда Женя погиб.

Мир не принял моего сына. Женя рос крепким, очень тихим ребёнком. Пожалуй, единственное, что было отличительным в его характере ещё с совсем маленького возраста, это его наблюдательность. Он всегда обращал внимание на то, на что никогда никто внимания не обратил бы. В год с лишним он ещё не ходил, мы забезпокоились, и решили его окрестить. Через месяц после этого Женя пошёл, пошёл твёрдо, уверенно, не спеша.

В четыре с половиной или в пять лет я обнаружила, что при всей его тихости, незаметности он обладает достаточно твёрдым характером. Он стоял в углу, когда приехали мои родители. Они спросили его: «Женя, почему ты в углу?» Он сказал: «Мама поставила». – «А ты попроси прощения, и она тебя выпустит». Он задумался, посмотрел внимательно на них и говорит: «А зачем оно ей?» Повернулся в угол, и снова стал стоять, то есть уже проявил свой характер. Тогда это показалось упрямством, но было уже видно, что растёт он с твёрдым, мужским характером.

В детском саду. Женя в шапке с кокардой.

Жизнь сложилась так, что мы остались вдвоём с сыном и переехали в Подмосковье, в Подольский район. Мы шли в новое место жительства – посёлок Курилово пешком, по той самой дороге, по которой он через четырнадцать лет уйдёт в армию, чтобы больше никогда не вернуться.

Он держал меня за руку и первое, что он сказал: «Посмотри, мама, какой красивый здесь лес!» Мы с Женей часто гуляли по лесу вдвоём. Лес у нас был рядом. Однажды, в жаркий летний день, он стоял на тропинке среди высокого папоротника. Я спряталась, и думала, что сейчас он начнёт меня искать, проявит безпокойство… Тишина…

Потом я выглянула, и с удивлением обнаружила, что мой ребёнок даже забыл, что рядом мама, – он так увлечённо разглядывал папоротник, по которому ползали разные букашечки, и с такой радостью на всё это смотрел… И потом, по жизни, каждую травинку он как-то видел особенно. Мне это не дано.

Я могу идти по тропинке и машинально срывать растущую на обочине траву, листики, веточки, не замечая этого. Он никогда этого не делал, чутко следил за этим и всегда говорил: «Мама, тебе руки надо завязывать. Это живое!» Рыбок очень любил, возился с ними, пересаживал, кормил… Я в память о нём тоже держу рыбок, но, к сожалению, они у меня не так хорошо себя чувствуют. Я хорошо помню 1 сентября, когда он пошёл в школу здесь, в Курилово.

Мы только переехали из другой области, прошло всего три месяца, у нас ни родных здесь не было, ни знакомых, у него не было ещё друзей. Была школьная линейка. Женя стоял немного растерянный, нарядный, с цветами. И когда он увидел в огромной толпе родителей, меня, я увидела, какой теплотой и радостью блеснули его глаза. Он уже перестал ощущать себя чужим, одиноким.

Учился хорошо. Первая учительница, Надежда Ивановна, изумительная женщина, таких вообще очень мало в школах, а сейчас особенно. Она любила его, и у него к ней было благодарное отношение. Даже в 8-м и 9-м классе, приходя 1 сентября в школу, Женя брал с собой, будучи уже взрослым, один цветок и дарил всегда именно ей.

Лет в одиннадцать или двенадцать он вернулся с летних каникул с крестиком на шее. Я удивилась, спросила: «Женя, что это?» Он сказал: «Это крестик. Я ходил с бабушкой в церковь перед школой, причастился, исповедался, и это мне дали». — Женя, сними, ты что, над тобой будут смеяться. Промолчал, ничего не сказал, но крестика не снял. Потом со временем увидела, что цепочку заменил на верёвочку.

Начала как-то по-другому, строго его спрашивать: «Ты что, в какое время ты живёшь? Ты у кого-нибудь из своих друзей видел такое? И коль тебе уж так хочется носить этот крестик, если тебе действительно это нужно, то почему не цепочка, почему эта грубая верёвка?» Он ответил просто, тихо, но достаточно твёрдо: «Мне так удобно, и носить я буду так».

Жили вдвоём, привыкли уважать решения друг друга, но несколько раз потом я ещё придиралась к нему по поводу этой верёвочки. Мне казалось, что над ним смеются друзья, смеются все, потому что он не снимал его никогда, будь то купание на речке, или в бане, или на тренировках, куда он ездил, уже занимаясь в спортивной секции, или дома. На всех фотографиях среди огромной компании друзей – крестик, причём на такой толстой верёвочке, был только у него. Я не знаю, подшучивали над ним ребята или нет, это сейчас мне уже не узнать. Но он никогда его не снимал.

Наша семья держалась истинной, настоящей любовью. Когда на свете всего два человечка – один старший, другой совсем маленький, и ниоткуда нет поддержки – ни моральной, ни материальной, никакой вообще, очень важно выжить, и жить достойно. Я всегда работала – сначала на двух работах, потом на трёх, хотела, чтобы Женя не чувствовал себя обделённым. Хотела, чтобы мой сын мною гордился. И Женя видя это очень рано повзрослел.

В нашем крохотном жилище (в девятиметровой комнате мы прожили тринадцать лет), он уже в семилетнем возрасте был мужчиной. Я не помню его ребёнком.Он всегда был мне, прежде всего, другом, братом, отцом, я не знаю, кем ещё – у меня в Курилово не было ни подруг, ни родных, никого, он один – единственный на свете понимал меня и любил.

Мне всегда казалось, что не я его, а он меня воспитывал. Всегда я уважала решения Жени, он – мои, у нас не было разногласий. Женя увлекался выжиганием по дереву, отливкой по металлу. Как-то отлил барельеф, на котором изображены два древнерусских витязя-богатыря. Странно, во всех русских сказках (а Женя их очень любил), рассказывается о подвигах трёх богатырей, а у него только два. Кто должен быть третьим?

Помните слова из песни о солдатах, не вернувшихся с войны: «Быть может, это место для меня?..» Когда сейчас я, словно киноплёнку, прокручиваю нашу с Женей жизнь назад, в то счастливое, невозвратное прошлое, мне кажется, что в жизни нет ничего случайного. Я вижу в хитросплетениях тех давних событий скрытый до сей поры смысл. Год за годом он открывается мне всё больше и больше. Учился Женя всегда легко, с удовольствием, но, уходя в армию, ещё не определил свою будущую профессию.

Он владел несколькими смежными специальностями мебельного дела. Незадолго до призыва окончил автошколу и получил водительские права двух категорий. Но самой первой, ещё детской мечтой, которую он всегда хотел осуществить, было приготовление пищи. Он во всём был добросовестным, старательным, ответственным. Любил готовить и кормить людей. Ему нравилось доставлять людям радость. Недавно один батюшка сказал о Жене: «теперь он кормит людей хлебом духовным…»

Учился Женя легко, все предметы давались ему без напряжения, учился с удовольствием, но закончил только девять классов. Сказал, что ещё не определился, кем он хочет быть: «После армии приду, определюсь, тогда пойду учиться». После девятилетки пошёл работать на мебельную фабрику. Мебель делал хорошо. Работа нравилась. Я была не против, потому что сама я тоже мебельщик, и Саша, его отец, был столяром, плотником, и тоже мебельщиком, мой дед был тоже плотником.

Работа ему нравилась. Помимо всего прочего, он получал довольно большие деньги. Я на трёх работах столько не получала. И мы начали жить хорошо. В. 1994 году мы получили двухкомнатную квартиру, и жизнь, я думала, всегда будет такой. Работа обивщиком мебели, раскройщиком поролона для шестнадцатилетнего юноши нелёгкая. С первой получки он хотел купить магнитофон и поехал за ним на рынок.

Возвращается без магнитофона, но такой счастливый, достаёт из рукава махонького трёхнедельного карликового пуделька и говорит: «Мама, посмотри, какая прелесть!» Мне стало как-то не по себе: таким тяжёлым трудом это всё заработано! Спрашиваю его: «За сколько же ты купил собачку?», а он мне ответил: «Я её не покупал. Это она меня купила. Стояли люди, любовались ею, я подошёл, и она лизнула меня в лицо».

И он её купил… Когда Жени не стало, его собачка помогла мне выжить, перенести одиночество. Каждый раз я возвращаюсь из Чечни не в холодную пустую квартиру, а возвращаюсь в дом, где меня встречает живое радостное создание. До армии у Жени было две профессии – мебельщика и шофёра. Я ничем не помогала ему: сам сдавал экзамены, сам ездил. И от этого, может быть, больше было удовлетворения, потому что в принципе он был всегда самостоятельным.

С семи лет он утром вставал сам, умывался, одевался, завтракал, уходил в школу. Всё это было без меня. Я с шести часов утра была на работе, так что рос он самостоятельным, ответственным. Мне всегда казалось, что в доме у меня достаточно взрослый, если не мужчина, то во всяком случае не ребёнок, а взрослый человек. Вот сейчас, даже вспоминая это, я не могу сказать, что он был каким-то необычным, чем-то сильно отличался от сверстников.

Крестик носил? Да. В храм ходил? Да. Но, так же как и все ребята, любил музыку. Не так часто, но общался с большой компанией ребят, хороших ребят, занимался спортом, делал всё это с удовольствием. Не курил, даже будучи в армии. Сказать, что он был совсем открытым? Нет, было в нём что-то такое, чего никогда до конца я не понимала.

Любил стихи, писал по поводу дня рождения, с малых лет мне писал. Это были детские, не совсем складные, но всегда очень ласковые и добрые стихи. 25 июня 1995 года Женя в последний раз ушёл из дома, из посёлка – его взяли в армию. Долг – это всё. И он, и его ребята из компании, все прекрасно понимали, что есть вещи, которые хочешь, не хочешь, а делать надо.

Ни о каком увиливании от армии никогда вопрос не стоял. Служить Женя попал в пограничные войска, чем очень гордился. В каждом письме, в каждом телефонном звонке он подчеркивал, что он пограничник.

Шутливая фотография, для хорошего настроения маме.

10 июля у них была присяга. Они из посёлка вчетвером в один день ушли в армию, и вчетвером они три месяца учились в учебке в Озёрске Калининградской области. К сожалению, я не смогла поехать на присягу, но одна из мам ездила. И когда она вернулась, она сказала: «Люба, первый, кого я встретила у ворот казарм воинской части, это был Женя. Он так ждал тебя». Я до сих пор жалею, что не нашла тогда возможности поехать: не увидела, как мой сын в парадной форме впервые произносил клятву на верность Отечеству, на верность воинскому долгу.

В сентябре, взяв отпуск, я поехала к нему. Его к тому времени уже перевели в Лесное, где он проходил спецподготовку. Три месяца учебки, три месяца спецподготовки, а потом всех из этой воинской части отправляли в «горячие точки»: в Таджикистан, в Дагестан, Ингушетию. Вроде бы никого в Чечню конкретно не отправляли, и Женю в том числе, но во всех этих точках шла война. Приехала я во время учений на стрельбище (Женина военная специальность - гранатомётчик).

Командир встретил меня неприветливо. Он сказал: «Вот ещё одна мамаша приехала с требованием, чтобы её сына не посылали в горячую точку». На что я ответила ему: «Ещё не говорила с сыном. Уважаю его решения и каким бы оно не было будет так, как он решит. С малых лет он в нашем доме – единственный мужчина, и если он примет какое решение, я буду его уважать. Приехала же я потому, что не была на присяге, хочу его увидеть, и просто соскучилась».

Начальник изменил своё отношение, даже помог мне добраться до полевого учебного центра, где Женя находился. Начальник всё-таки где-то в душе боялся, что я увезу его. Мы поговорили с Женей. Он сказал: «Да, мам, из этой части всех посылают в горячие точки, и я написал уже рапорт, как и все другие». В части этой было четыреста человек, триста написали рапорты, что они согласны поехать в горячие точки. Мой сын был среди этих трёхсот.

Я сказала ему: «Женя, там идёт война, ты даже не знаешь, насколько всё серьёзно. Там уже есть пленные, есть погибшие, и если что случится, ты ведь знаешь, мне не пережить». Он сказал: «Мама, от судьбы ещё никто никогда не ушёл. Я могу выйти на дорогу, и меня задавит машина. Тебе что, от этого будет легче? А плен... плен – это уже как повезёт». Он так и сказал. Мы с ним тогда всё обговорили заранее, как будто нашими языками говорил Кто-то свыше.

Жене дали восемь дней отпуска. Правда, каждое утро и вечер мы должны были отмечаться в части, но целый день был наш! Мы гуляли по городу. Я вспоминаю это время, как самое светлое в своей не очень-то радостной и весёлой жизни. Мы шли по городу, и я гордилась тем, что рядом со мною идёт взрослый мужчина – красивый, высокий.

Я гордилась тем, что это мой сын, что ему идёт военная форма, что на него засматриваются девушки. У него же от смущения щёки были пунцовые. Какая радость во мне была!.. Нам нравился этот город. Какое там было синее небо! Какие красивые деревья, парки, дома… Мы говорили и не могли наговориться. Он успокаивал меня. Говорил, что и в мирной жизни всякое может произойти. Спустя три года после того, как его не стало, я побывала в том же городе и не узнала его!

Серый, мрачный, совершенно безрадостный город мне открылся. Хотя я ходила по тем же улицам, по тем же паркам… Всё стало совсем другим, и мне было очень больно от того, что я – одна… Дай Бог, чтобы у всех матерей со своими сыновьями были такие отношения, как у меня с сыном. Но даже при всём при том хорошем, до конца я не знала своего сына.

Ведь что такое армия? Это когда человек из дома уезжает в совершенно незнакомое место, где нет ни родных, ни близких, где пока ещё и нет друзей. Но зато там есть напряжённость вечная: одеться за две секунды, пробежать за какое-то время, поесть тоже по времени, то есть это такой сумасшедший ритм, в который сразу после гражданки очень трудно вписаться. И среди всей этой суматохи, среди этой всей напряженной обстановки, тем не менее Женя писал мне из армии очень нежные трогательные стихи.

Евгений после присяги.

Он писал мне:

«С днем рожденья тебя поздравляю,

Моя милая, нежная мать.

Ты меня извини, дорогая,

Что тебя не могу я обнять.

Я тебе много счастья желаю,

Чтобы много ты лет прожила,

Чтоб всегда ты была молодая

И всегда чтоб со мною была.

Поздравляю тебя, моя мама,

Я словами, от чистой души

Много счастья желаю, здоровья

Ты сто лет для меня проживи.

И ещё тебе, мама, желаю,

Чтобы старость тебя не брала,

Чтоб всегда ты была молодая

И всегда чтоб со мною была.

Сколько глубины, теплоты, ласки, тоски по дому в этих коротеньких солдатских стихах, но это говорит о том, что у него была очень нежная душа, которую не очень-то и показывал, которую он скрывал. 13 января 1996 года Женя улетел в командировку под командование Назранского погранотряда. Командировка была рассчитана на шесть месяцев.

Я получила только одно письмо, и то не с места, куда его направили, а с пограничного отряда, куда они приехали, чтобы их потом распределили. Он относился к погранотряду особого назначения, мотоманевренной группе, специальность – гранатомётчик. У части к нему не было абсолютно никаких претензий, он всё выполнял очень добросовестно, прилежно. Из него получился хороший, ответственный солдат. Ровно месяц Женя прослужил на заставе, и 13 февраля 1996 года он попал в плен.

Женя попал в плен не один, их было четверо: Железнов Саша, Трусов Андрей, Яковлев Игорь и Женя. В плен они попали по халатности офицеров. Тех офицеров, которые, приехав с ними из Калининградской области, думали, что они едут отдыхать; тех, которые первым делом построили баню. Баня, конечно, очень хорошо, но первая задача должна быть – обезпечить безопасность солдат. К сожалению, ничего они не сделали, но в последующем за что-то получили награды.

Застава стояла на единственной в горах «дороге жизни», которая позволяла боевикам провозить по ней оружие, боеприпасы, пленных, то есть, был очень ответственный участок. КРП, контрольно-регистрационный пункт, где как раз Женя и попал в плен, находился метрах в двухстах от заставы. На дороге стояла будка без света, без связи, без какой-либо огневой поддержки.

После того, как Женю взяли в плен, всё изменилось. Будку отодвинули немножко вглубь от дороги, подальше, выкопали по окопчику возле неё, наверху на будке поставили пулемёт, а рядом – БТР для огневой поддержки. Почему надо было потерять четырёх солдат, чтобы поступить именно так, как надо было поступить с самого первого дня?

Если у командиров не было ни ума, ни сердца, ни какой-то ответственности за судьбу солдат, то хотя бы посмотрели, как укреплены были другие заставы. Я проехала по всем заставам – да там целые укрепрайоны были, там были блиндажи, брёвна, мешки с песком... Все почему-то понимали, какой это ответственный участок, кроме, к сожалению, калининградской группы.

Страшно было и то, чтобы уйти от ответственности за судьбу сданных по-существу солдат, прислали мне телеграмму домой, что мой сын, Родионов Евгений Александрович, «самовольно оставил часть» и что они просят принять меры для его возвращения. Я получила эту телеграмму 16 февраля 1996 года.

Эта телеграмма на всю жизнь чёрной полосой отрезала меня от той светлой, пусть не совсем лёгкой, но нормальной жизни, которую мы прожили с сыном, потому что я знала: никогда Женя не сделает этого. Было страшно, что на него такое могли подумать. Женю все знали как верного, принципиального человека. И вдруг… Получив такую телеграмму, я уехала туда, а здесь, дома, по подвалам, стали лазить милиционеры – искать дезертира.

Когда я приехала в часть, передо мной извинились и сказали, что в суматохе не разобрались сразу, погорячились. На самом деле там всё было настолько очевидно, что даже спустя две недели после этого происшествия снегом не до конца, засыпало пятна крови на дороге. Видны были там следы борьбы – что не как цыплят их покидали в машину.

Как потом рассказывал наблюдающий, он видел, как в три часа подъехала к блокпосту «скорая помощь», он даже слышал крик: «Помогите!» После этого – тишина. Никого почему-то это не взволновало, почему-то не был поднят по тревоге отряд. В четыре часа утра пошли менять ребят, а когда пришли, их уже не было. Сын три с половиной месяца находился в плену. Я знаю, он ждал, он надеялся, что его не оставят, что его освободят и что всё это кончится, но он, как и его три сослуживца, оказались никому не нужными.

Уверена, если бы тогда подняли шум, предали всё это огласке, ребята были бы спасены. Как это так, захватили четырёх пограничников, на территории другой республики?!.. Да, их держали бы в плену какое-то время, но не убили бы. Сами боевики говорили: «Если начнётся наступление на Бамут, тогда мы убьём пленных». Ребят предали.

Боевики затребовали за них выкуп. Наши командиры даже искать возможностей освобождения солдат отказались – с боевиками, мол, дел иметь не будем. Нам бы тогда, родителям хоть сообщили об этом. Мы бы спасли своих детей. Сохраняли, эти, с позволения сказать офицеры «честь мундира» — ценой жизни наших сыновей. Не своих. Тех простых солдат, которые не откупались, не прятались от армии, которые, как Женя, честно и добросовестно пошли служить Родине.

Плен испокон веков считался самым страшным, что может случиться с человеком. Плен – это неволя, это издевательства. Жизнь показала, что чеченский плен – это самое страшное, самое нечеловеческое, изуверское, что вообще может быть на свете. В те времена, сразу после получения телеграммы и прихода визитёров из военкомата, от горя, от обиды за сына, я решила добраться туда любым путём.

Посмотрела на карте на эту мелкую, едва различимую Чечню и подумала: «Я всю её перерою, руками переберу и найду сына. Живого, изувеченного, мёртвого – любого…» Три с половиной месяца плена, унижений, издевательств, побоев, которые сын мой и его сослуживцы могли прекратить в любой день. Для этого нужно было сдаться, согласиться на их условия. У ребят был выбор – только протяни руку, крикни «Аллах акбар!», возьми в руки оружие и стреляй в своих – тех, с кем вчера вместе в дозор ходил, ел кашу.

Останешься жив, и тебя не тронут, а наоборот, будут называть «братом» сытно кормить – вот и всё, ничего больше не нужно делать!.. Особенно бандиты наседали на Женю, заметив на нём православный крестик. Каждый день ему говорили: «Ты можешь жить. Для этого тебе надо снять крестик, принять нашу «веру», стать нашим «братом», и всё. И все эти кошмары сразу закончатся».

В неполные девятнадцать лет, рядом нет офицеров, нет наставников, и юноша делает выбор. Он прекрасно понимает, что значит стать «братом» чеченского боевика. Это значит взять оружие в руки и воевать против своих, против таких же парней, как он сам. Я не знаю, хватило ли бы у меня смелости, твердости сделать такой выбор.

Я тоже знаю, что такое война, десять месяцев я пробыла на войне, и знаю, что такое плен. Я не уверена, что я нашла бы в себе силы поступить так же. Нашла я своего сына только через десять месяцев с огромным трудом. Мне пришлось пройти все муки, все круги ада, какие только есть на земле, какие только мог придумать человек. Видно, Господь меня водил по тем дорогам, где я ходила и не подорвалась, хотя мин там было больше, чем камней.

Видно, Он меня защищал от бомбёжек, не дал мне возможности погибнуть, посчитал, что мой долг, долг матери – найти сына, похоронить его в родной земле; похоронить так, как хоронили наши деды и прадеды, по христианскому обычаю, с отпеванием, преданием земле... Это я только сейчас всё поняла, а тогда, когда ходила по военным дорогам, я только молча молилась Господу.

Но молилась я не о том, чтобы Господь мне помог – я всё время молилась о сыне: «Господи, где бы он ни был, помоги ему, не оставляй его, ведь он совсем одинок. Ты видишь, Господи, его предало государство. Его предали все. Он никому не нужен, кроме меня, матери, и Тебя, Творцу и Спасителю. Помоги ему, не оставляй его!»…

Когда мытарства мои закончились, похоронила Женю в родной земле, я осталась одна. И это был не менее тяжёлый период в моей жизни. Я металась из одного храма в другой, но никак не находила того, чего душа моя искала. Может быть, Господь дал мне эти два года для того, чтобы как-то глубже почувствовать это всё. Наверное, Он ещё раз дал мне такое страшное испытание, через это тоже надо было пройти, потому что потом, как ни странно, всё начало меняться.

Только два года спустя в наш куриловский восстанавливающийся храм, когда там ставили крест, приехали журналисты из «Русского дома». Им жители сказали: «А у нас есть такой мальчик. Мы, вроде, сейчас все ругаем молодёжь, а вот есть же такие, которым не то, что позавидуешь, а просто достойны всяческого уважения». Журналисты заинтересовались, мы встретились, поговорили. После передачи «Русский дом» о Жене узнали многие.

В этом подвале чеченского села Бамут, страдали узники.

Не могу сказать сейчас, что я забыла потерю, своего сына, что как-то смирилась с ней, – нет, конечно нет, я никогда, до самой своей последней минуточки не забуду Женю. Но ушло отчаяние, ушло то ощущение, когда не хочется жить, когда чувствуешь себя, как зверёк, загнанный в клетку, – со всех сторон не просто отчуждение, а отторжение. Когда ходьба по этим кабинетам административным превращает тебя в ничто, не просто в пыль, вообще в ничто.

Просто душой умираешь, когда тебя никто, не то что не хочет или не может понять – тебя просто вообще никто не воспринимает как человека. Ни боль твоя, ни обида никого не волнует. Думаешь: «Господи, где я живу, в какой стране я живу, среди кого я живу?.. Почему за два года мне, среди армейских и гражданских чиновников, ни одного приличного человека в жизни не встретилось!»

Правда, как он мог встретиться – я из дома не выходила, кроме кладбища, никуда. А в чиновничьих кабинетах, к сожалению, и раньше-то людей было мало, а уж теперь и совсем нет. Когда Женю хоронили, представитель военкомата сказал на кладбище страшные слова: «Вот ещё один мальчик в России отдал жизнь за нефтяную трубу, за чьи-то деньги». Зачем он сказал это? Этими словами мать можно только добить! Ведь ребята, в том числе и Женя, погибают в Чечне за Отечество!

За такое, какое есть – его не выбирают. И Анатолий Савельев и Олег Зобов, и тысячи наших парней, которые уже никогда не вернутся, и те, которые в госпиталях годами лежат, разве они о трубах чьих-то, деньгах или наградах для себя думали? Верю, знаю точно, что они воюют и погибают там за Отечество своё! Такое, которое есть сейчас.

Когда на могилу Жени приехали какие-то ребята, когда мы начали общаться. Они мне начали рассказывать про себя, своими словами просто, доходчиво, понятно. У меня стало что-то в сознании меняться: не то, что обида и горечь ушли, а просто пришло другое понимание. Потом начали звонить люди, потом начали решаться бытовые вопросы, я и особых усилий не прилагала, чтобы их решить, мне казалось, что они неразрешимы.

Всё начало меняться. А самое главное, что начало меняться понимание, отношение ко всему. Только теперь по-настоящему понимаешь, что есть разные люди. Одни, это те, которые живут в другом государстве, «этой стране». Они богатые, а может быть, даже не очень богатые, но сытые, равнодушные, спокойные, которых волнует только своё, то, что относится к их жизни. А есть другие. Они в храмах. Есть очень много священников, которые захотели меня понять, выслушать.

А что самое главное – за моего сына молятся. Нет награды выше для матери. Государство «заметило», дало Жене орден Мужества, оценив его гражданский подвиг, и тут же забыло о нём, так же как и обо мне. А вот люди, простые, православные, считают своим долгом приезжать из Москвы, из Рязани только для того, чтобы помолиться, отслужить службу по Жене на его могилке.

Одна женщина, под Рязанью в монастыре работает, Вера Владимировна мне сказала: «Что ты переживаешь! Да, государство предало твоего сына. Но Господь Своих никогда не предаёт, запомни это. Сколько бы лет ни прошло, Он всё равно Своих всех знает». Давно я слышала такие слова: «Душа неродившегося ребёнка сама выбирает себе родителей». Навсегда я благодарна Жене за то, что его душа выбрала меня. Ничья другая, только его. Он любил меня такую, какая я есть.

Быть может, не всегда справедливую по отношению к нему, не самую красивую, не самую умную. Он понимал меня, он всегда старался мне помочь. Теперь, когда его не стало, мне больно жить. Как будто с меня сняли кожу, и я всё стала воспринимать открыто, напрямую. Мне стало холодно и одиноко в этом мире.

У Жени на могиле стоит большой двухметровый крест, горит лампада. Крест поставлен усердием добрых людей. Когда ставили крест, приехали священники с прихожанами, журналисты, писатели, почитатели. Меня это поразило – что здесь нужно этим людям, зачем?! Приехать на могилу к неизвестному солдату, который никого не спас, не подбивал танки или самолёты. В том понимании, к которому мы привыкли, он не был героем, он просто погиб, добровольно выбрав смерть.

И вдруг эти люди приехали на могилу, поклониться ему, сказали, что это даже не ему нужно, Жене, а им нужно. Была тогда я поражена, как такие люди, важные, занятые и вдруг на могиле моего никому не известного, тихого сына. Приезжает женщина из Череповца, в такую даль приехала, чтобы тоже поклониться Жене, хотя у неё самой сын тоже погиб в Чечне, в 1995 году. Приехал совершенно незнакомый человек из Екатеринбурга, и тоже попросил, чтобы я проводила его на могилу к Жене.

На день памяти, 23 мая, было много священников на могиле сына. Я даже не ожидала. Как-то к Жене приехал поклониться ветеран Великой Отечественной войны. Он снял с себя фронтовую награду – медаль «За отвагу» и положил на могильный камень моего сына... Вот это перевернуло всё мое сознание. От этого просто совсем другое состояние. И думаешь: «Господи, почему я думала, что в мире вообще уже нет нормальных людей!» Они есть, вот они – рядом!

Незнакомые, я даже не знаю, как их зовут, но они меня знают, и почему-то они откликнулись на мою боль. Они, бросив свои дела, едут на могилу, а ведь у каждого из них семья, свои проблемы. Они оценили душой, восприняли Женин подвиг. И это придаёт сил. Чечня – это такая дыра, до ада, в которую вся Россия провалиться может (а за ней весь мир!) без остатка.

Поэтому я мечтаю о нашей Победе над силами зла! Я, как и мой сын, сделаю всё, что могу, для Победы! Я хочу, чтобы нечисти, которая мучит и отрезает головы, распинает на телеграфных столбах наших солдат, не было места на земле. Они не имеют права жить на ней! Только под ней, в аду».

От редакции: Тело Евгения было привезено матерью на Родину 20 ноября 1996 года, в день памяти мучеников Мелитинских. Они были воинами-христианами Римской армии, и за отказ отречься от Христа им отсекли головы. Один из этих тридцати трёх воинов носил имя Евгений. (Из книги «Новый мученик за Христа воин Евгений Родионов» прот. Н. Ханова).

21 марта 2026 Просмотров: 1 941